На VI Международном антикризисном конгрессе "Парадная Ассамблея" прозвучало столько докладов, что их подробный пересказ легко превратил бы статью в протокол заседания. Поэтому Cronos.Asia остановился лишь на двух выступлениях, объединенных общей темой, – поиске активов, которые владельцы попытались спрятать за границей или растворить в цифровом пространстве.
Профессор МВА, практик создания трастов Дмитрий Русак рассказал о зарубежных компаниях, номинальных директорах, трастах и других инструментах, используемых для управления активами. Судебный эксперт и генеральный директор ООО "Северо-Западное экспертное бюро" Андрей Мануилов сосредоточился на возможностях искусственного интеллекта при розыске цифрового имущества.
Вместе эти выступления показали, насколько изменился сам подход к поиску активов. Выясняется, что сегодня уже недостаточно просто обнаружить компанию в офшоре или адрес криптовалютного кошелька. Необходимо восстановить цепочку владения, установить связи между участниками и, главное, понять, имеет ли дальнейший розыск экономический смысл.
Офшор не всегда означает нарушение
По словам Дмитрия Русака, сначала необходимо разобраться с понятиями. Офшорной принято считать компанию, зарегистрированную в юрисдикции с низкими или нулевыми налогами. Исторически такие территории отличались отсутствием отчетности или минимальными требованиями к ней.
Однако иностранная компания сама по себе не является ни законным, ни незаконным инструментом. Все зависит от того, для чего именно ее используют. В одних случаях зарубежные структуры действительно помогали выводить активы и сокращать налоговые платежи. В других – позволяли защищать права акционеров, заключать сделки по английскому праву и снижать риски недружественного поглощения.
В качестве примера спикер привел аэропорт Домодедово, структура владения которым была связана с иностранной юрисдикцией. Когда предпринимались попытки рейдерского захвата, зарубежная компания стала одним из механизмов защиты бизнеса.
"В России долгое время не было эффективной системы регулирования отношений между акционерами. Поэтому для их защиты использовались инструменты английского права, а многие сделки заключались через офшорные юрисдикции. Можно вспомнить аэропорт Домодедово, структура владения которым также была связана с офшорной территорией. Когда предпринимались попытки рейдерского захвата, иностранная структура стала одним из инструментов защиты. Захватить компанию не удалось", – рассказал спикер.
Иными словами, офшор долгое время был не только способом спрятать деньги, но и своеобразным юридическим щитом. Особенно в странах, где механизмы защиты акционеров и корпоративные договоры находились еще на стадии развития.
Как работали классические схемы
Одной из наиболее распространенных моделей была цепочка из нескольких компаний. Конечный владелец контролировал структуру в классическом офшоре, та владела компанией в низконалоговой юрисдикции, например на Кипре, а уже кипрская организация взаимодействовала с российским предприятием.
Между Россией и Кипром действовало соглашение об избежании двойного налогообложения. Благодаря этому дивиденды могли облагаться по ставке 5–10%, а проценты и роялти в отдельных случаях не облагались вовсе. Например, права на торговую марку или технологию передавались кипрской компании. Российское предприятие использовало этот актив и выплачивало за него роялти. Одним из заметных примеров, по словам Дмитрия Русака, стала история тверской компании "Афанасий".
"Если мне не изменяет память, один из наиболее громких случаев был связан с тверской компанией "Афанасий". Размер роялти составлял около 24%. После вмешательства налоговых органов такую схему пришлось прекратить. Независимые оценщики пришли к выводу, что торговая марка не могла стоить столько, сколько за нее выплачивалось", – рассказал Русак.
Со временем государства заметили очевидное противоречие: компании получали основной доход внутри страны, а значительная часть денег и налогов уходила за ее пределы. Так началась деофшоризация.
Появились правила налогообложения контролируемых иностранных компаний, усилились требования к отчетности и раскрытию владельцев. Примерно с 2012 года во многих странах начали открываться реестры акционеров и директоров. Правда, степень прозрачности по-прежнему зависит от конкретной юрисдикции.
Номинальный директор уже не формальность
Изменился и институт номинального владения. Раньше номинальный акционер или директор часто использовался прежде всего для того, чтобы скрыть настоящего собственника компании. Сегодня к причинам добавились санкционные и банковские ограничения. Зарегистрировать иностранную компанию все еще можно, однако открыть для нее счет стало значительно сложнее.
Банки и платежные организации проверяют гражданство и налоговое резидентство владельцев, происхождение средств, характер операций и связи с государствами, находящимися под ограничениями. Если конечный бенефициар связан с Россией, Беларусью или Казахстаном, компания может столкнуться с отказом в обслуживании.
Но считать номинального директора просто фамилией в документах – опасное заблуждение. С юридической точки зрения он обладает реальными полномочиями и отвечает за решения компании. Теоретически такой руководитель может получить заем, распорядиться деньгами или даже попытаться продать бизнес.
Поэтому современный номинальный сервис превратился в дорогостоящую профессиональную услугу. Его оказывают специалисты, которые понимают объем своей ответственности и обычно не числятся одновременно руководителями сотен компаний. За внешней конфиденциальностью, таким образом, скрывается вполне конкретный риск: передавая полномочия номиналу, владелец одновременно передает ему и значительную часть контроля.
Траст должен быть настоящим
Еще одним инструментом управления активами остаются трасты. В рамках такой конструкции учредитель передает имущество трастовому управляющему, который распоряжается им в интересах определенных бенефициаров.
Трасты могут быть отзывными и безотзывными, частными, коммерческими, целевыми, дискреционными или предусматривающими фиксированные полномочия управляющего.
При этом Русак призвал отличать полноценную трастовую структуру от формального документа, в котором условный господин Смит заявляет, что владеет имуществом в интересах господина Иванова. Такой "голый траст" не обеспечивает той защиты, которую дает полноценное соглашение.
Чтобы немного оживить юридическую тему, спикер рассказал о необычном трасте, одним из активов которого в документах значилась человеческая душа. Один партнер передал ее в траст, другой заплатил за нее определенную сумму, а формальным управляющим этим весьма спорным имуществом стал трастовый управляющий. Пример, конечно, экзотический, но хорошо показывает широту возможностей трастового права. В такую структуру можно передавать разные активы – при условии, что соглашение юридически грамотно оформлено, а юрисдикция выбрана с учетом гражданства, налогового резидентства и статуса учредителя.
Впрочем, главный вопрос возникает еще до начала международного разбирательства. Поиск документов, работа консультантов и судебные процедуры за рубежом могут стоить дороже самого актива. Поэтому сначала необходимо оценить перспективы взыскания и только потом отправляться в дорогостоящую юридическую экспедицию.
Искусственный интеллект выходит на поиск
Если Дмитрий Русак говорил о правовой оболочке иностранных активов, то Андрей Мануилов сосредоточился на их цифровых следах. По его словам, любой розыск начинается не с программы и даже не с запроса к нейросети. Сначала специалист должен определить, что именно он ищет, где может находиться нужная информация и зачем ее необходимо получить.
Само слово "розыск" Мануилов назвал несколько провокационным. По его мнению, речь скорее идет об исследовательском поиске или, говоря образно, своеобразном "путешествии за сокровищами". Не зря слова "сокрытие" и "сокровище" имеют один корень, а приставка "крипто" в словах "криптовалюта", "криптоактивы" в переводе с греческого как раз и означают "сокрытый", "тайный". Только современные цифровые сокровища находятся не на необитаемом острове, а в криптовалютных кошельках, затерянных в океане цифровых данных, состоящих из миллиардов цепочек транзакций и в массиве разрозненных цифровых следов, не поддающемся количественной оценке.
"Весь этот массив данных необходимо обработать, чтобы найти нужные сведения. Для человеческого мозга это практически невозможно. Потребовались бы десятки лет, чтобы вручную отыскать необходимую информацию. Поэтому при розыске цифровых активов мы ищем не только сами активы, но и их цифровые следы. Объем такой информации практически бесконечен", – рассказал спикер.
Именно здесь на помощь приходит искусственный интеллект. Он позволяет анализировать базы данных, сопоставлять сведения, выявлять связи между компаниями и физическими лицами, а также обнаруживать финансовые и иные цифровые следы.
Интернет без привычных границ
Чтобы было более показательно, Мануилов сравнил интернет с океаном. На поверхности находятся привычные сайты, социальные сети, публикации и сведения о поездках. Но уже на глубинах, которые не индексируются поисковыми машинами, скрывается гораздо больший массив информации, доступ к которому требует специальных инструментов и навыков. Чем глубже поиск тем больше нужно ресурсов для успеха.
Дополнительная сложность заключается в отсутствии привычных территориальных границ. Участники операции могут находиться в разных странах, цифровой актив – храниться на зарубежной платформе, а транзакции проходить через несколько сервисов и юрисдикций.
Поэтому алгоритм поиска начинается со сбора исходных сведений. Специалист загружает данные в систему, формулирует запросы и постепенно расширяет информационный массив. Это могут быть сведения о компаниях, связанных лицах, адресах кошельков, предполагаемых сделках и финансовых операциях. После этого специализированные системы анализируют информацию и устанавливают возможные связи.
Если обнаружена подозрительная транзакция, можно проследить движение средств, точки их передачи, конвертацию и дальнейшее перемещение. Полученные данные визуализируются в виде графа – схемы, показывающей связи между участниками и операциями. На основании этого анализа формируется отчет для дальнейшей работы.
Волшебной кнопки пока нет
При этом искусственный интеллект не следует воспринимать как цифрового детектива, который по одному нажатию кнопки найдет все спрятанные активы. Мануилов напомнил, что нейросети способны ошибаться, соглашаться с пользователем и выдавать недостоверные сведения в весьма убедительной форме. Поэтому любой результат необходимо проверять, а выводы – сопоставлять с документами и другими источниками.
Сфера применения искусственного интеллекта при этом значительно шире привычных чат-ботов. Для розыска активов используются специализированные аналитические модели и программные продукты, способные обрабатывать большие массивы технической и финансовой информации.
Однако окончательное решение все равно остается за человеком. Искусственный интеллект ускоряет поиск, находит совпадения и помогает увидеть связи, которые эксперт мог бы пропустить. Но он не определяет юридическую значимость доказательств и не гарантирует возврат обнаруженного имущества.
Спрятать активы стало сложнее, но и найти – тоже
В заключение можно отметить, что оба выступления показали одну важную тенденцию. Активы становятся все сложнее скрывать, но и искать их тоже становится сложнее. Иностранная компания может быть прикрыта номинальным сервисом и трастом, а цифровые средства – пройти через десятки кошельков и платформ.
Поэтому современный розыск требует одновременно знания международного права, понимания корпоративных структур и владения цифровыми инструментами. А еще – холодного расчета. Найти актив недостаточно. Нужно доказать его связь с владельцем, добиться признания своих требований и убедиться, что расходы на всю эту работу не превысят сумму, которую в итоге удастся вернуть.
