19 августа Центр исследований и постдипломного образования Казахстанско-Немецкого университета совместно с Представительством Фонда Розы Люксембург в Центральной Азии провели панельную дискуссию "Ситуативные знания: как возможно объективное знание о Казахстане?" – третью в серии встреч о философии и власти знания, передает Cronos.Asia.
Сначала – теория, Казахстан – потом
Дискуссия строилась вокруг статьи американского философа и биолога Донны Харауэй "Ситуативные знания: вопрос о науке в феминизме и преимущество частичной перспективы" (1988), недавно переведенной на русский. До Харауэй в той же серии разбирали Миранду Фрикер об эпистемической несправедливости и Гаятри Спивак – о праве угнетенных говорить. Тексты серьезные, репутация у серии хорошая, публика пришла подготовленная.
Вопрос о Казахстане, вынесенный в заголовок вечера, оказался, как это иногда бывает с заголовками, приглашением к размышлению, а не темой разговора. Размышляли главным образом о другом: существует ли объективность вообще. Вопрос, спору нет, фундаментальный, но Казахстану места в нем не осталось.
Спор длиной в сто лет и один Аристотель
В основе дискуссии – вопрос, не дающий науке покоя веками: может ли знание быть объективным, если производит его всегда конкретный человек – со своим полом, страной, языком и институтом, из которого он говорит? Классический ответ: да, если максимально убрать из уравнения самого исследователя. Чем меньше его "я" влияет на результат, тем чище знание.
Харауэй с этим не согласна. Полностью нейтрального взгляда, по ее мысли, не существует, а претензию на такой взгляд она называет "уловкой Бога" – попыткой смотреть на мир ниоткуда и отовсюду сразу. Но вместо удобного вывода "значит, объективности нет" она предлагает третий путь: объективность – это не отказ от собственной позиции, а честное ее признание. Знание становится объективным не когда прячет свое происхождение, а когда открыто говорит: я вижу мир так, потому что смотрю отсюда. Отсюда и название – ситуативные, или расположенные знания.
Показательная деталь, прозвучавшая на дискуссии: у истоков идеи "универсальной" научной объективности стоит Аристотель – человек, у которого, как иронично напомнил профессор Казахстанско-Немецкого университета Александр Тен, были рабы и достаточно свободного времени, чтобы философствовать, не отвлекаясь на быт. Даже самая нейтральная точка зрения, выходит, всегда откуда-то смотрит. Обычно – с удобной высоты.
Модератор против уловки Бога
Модератор вечера, Филипп Семенов, обстоятельно объяснял залу, как "уловка Бога" работает в реальной жизни – на примере программ милитаризации и компьютеризации США восьмидесятых. В какой-то момент он признался, что "ждал, когда из аудитории кто-то скажет, что мне как белому мужчине всегда очень сложно". Признание прозвучало в его собственной лекции о привилегированности позиции говорящего. Зал, надо отдать ему должное, не воспользовался приглашением.
Позже модератор заметил, что физик или математик, окажись он на этой панели, "встал бы и вышел через три минуты".
Оценка, возможно, и завышенная – но по-своему великодушная: три минуты в мире точных наук считаются приличным запасом терпения.
Сам вечер Семенов вел ровно с той позиции, которую весь вечер и ставили под сомнение: организующей, распределяющей слово, как бы нейтральной. Уловка Бога, разоблаченная в теории, чувствовала себя на практике превосходно.
У чьей объективности больше прав
Самая живая часть вечера развернулась вокруг того, кто имеет больше всех прав судить о тексте. Профессор Казахстанско-Немецкого университета Рустам Бурнашев, представленный модератором как "единственный философ на сцене", – дал работе Харауэй самую жесткую оценку вечера.
"Я бы его назвал текстом биолога-неудачника, который пытается философствовать", – заявил Бурнашев.
Приговор вынесен человеку, чей текст ровно о том, как дисциплинарные иерархии решают, чье знание считать настоящим. Харауэй, впрочем, ответить не могла: ее на панель не позвали.
Резкости добавила и Любовь Сартакова из Назарбаев Университета, усомнившаяся в самой логике текста.
"Нельзя быть немножко беременным – это либо там, либо здесь", – объяснила Любовь.
Аргумент, к слову, ровно того типа, который Харауэй в статье и разбирает: либо полная объективность, либо полный релятивизм, третьего не дано. Третье как раз и было содержанием статьи.
А самое точное прочтение текста за вечер предложила зрительница, задавшая вопрос из зала. Она сравнила объективность с фотографией далекой планеты для National Geographic: снимок проходит через десятки технических линз, прежде чем стать для зрителя "объективной" картинкой реальности. Это почти дословно центральная метафора самой Харауэй – зрение, инструменты, взгляд из ниоткуда. Позиция говорящего, как выяснилось, действительно имеет значение: тезис неплохой.
Почему это не только философский спор
Идея частичной перспективы – не кабинетная абстракция. В повседневности мы каждый день сталкиваемся с похожим вопросом: чье описание событий считается объективным, а чье – "просто мнением"? Официальная статистика, экспертное заключение, редакционная позиция крупного издания по умолчанию воспринимаются как нейтральное знание – хотя их тоже производят конкретные люди и институты, со своими интересами и слепыми пятнами. Голос очевидца, пострадавшего, рядового жителя, напротив, легко списывается как "эмоциональный" и потому не вполне достоверный – именно потому, что слишком явно привязан к конкретному человеку.
Тезис Харауэй в этом смысле не столько про относительность истины, сколько про распределение доверия: кому разрешено говорить "объективно", а кому – только "делиться впечатлением". Вопрос, который так толком и не был задан на самой дискуссии, но висел в воздухе весь вечер: применим ли тот же принцип к самому Казахстану – чья версия происходящего в стране по умолчанию считается достоверной, а чья нет.
К концу вечера один из зрителей, выпускник Казахстанско-Немецкого университета, честно признался, что не до конца понимает, при чем тут заявленная тема: за полтора часа Казахстан почти не прозвучал. Замечание справедливое, но, пожалуй, излишне строгое.
Потому что получилось ровно по Харауэй. Разговор об объективности оказался предельно частичным и ситуативным – производился он из конкретной аудитории, конкретными людьми, с конкретной сцены, где право говорить было распределено заранее. Практическая иллюстрация вышла безупречной. Просто пошла немного не по плану.