Сегодня многим людям на Западе подъём Китая представляется как неоспоримый факт. Например, Steven Rattner – председатель и генеральный директор Willett Advisors LLC, а также бывший советник Министерства финансов США по автомобильной промышленности в администрации президента Б. Обамы.
После возвращения из поездки в Китай в феврале 2026 года он заявил, что китайская "модель государственно-управляемого капитализма" помогла создать "гиганта, доминирующего в мировом производстве, и одновременно добиться необычайного прогресса в быстрорастущих, технологически ориентированных областях, которые долгое время возглавлялись Америкой".
Годом ранее специалист по экономической истории Адам Туз отметил, что страна "является ключом к пониманию современности". И это несмотря на то, что со стороны других часто можно услышать узкие, технократические вопросы:
- будет ли НОАК готова вторгнуться на Тайвань в следующем году или через несколько лет?
- Сможет ли её авторитарная политическая модель обеспечить стабильную преемственность после смерти китайского лидера Си Цзиньпина?
- Сможет ли она преодолеть американские санкции и производить передовые микросхемы?
Однако для многих, кто знаком с историей и культурой Поднебесной, общим остается то, что дальнейшее существование КНР есть факт, предначертанный Дао.
В отличие от западных восторженных комментариев о будущем развитии Китая, в самой Поднебесной немало тех (даже среди представителей политической элиты, занимающих высокие должности), кто неявно сомневается в самой концепции своего государства. Для этого хватает как субъективных, так и объективных факторов.
КНР – четвертая страна мира по территории. Помимо своих исконных территорий, Китай за последние четыре столетия за счет завоеваний расширил границы своего государства. Однако когда китайские чиновники заявляют о неприкосновенности границ Китая, официальные версии истории тем временем не позволяют дать внятного объяснения того, как Поднебесная получила эти земли.
Одной из причин этого может быть то, что в современном Китае, как и в других бывших империях, наблюдается интеллектуальный упадок, при котором многие "выдающиеся умы", как близкие к власти, так и наблюдающие со стороны, не могут четко, без фантазий, определить смысл исторических перипетий, вследствие которых образовалось их государство, и объяснить, почему история их страны пошла именно так, а не иначе…
Естественно, что в таких условиях появляются работы, авторы которых обращают внимание на историю своей исторической родины под другим углом зрения, абсолютно не совпадающим с официальным. Например, если брать во внимание Китай, то такой работой можно назвать книгу "The Idea of China: A Contested History" Сюй Гоци (Xu Guoqi) – профессора китайской истории имени Дэвида Чанга и основателя Института транснациональной истории Китая при Гонконгском университете.
Книга была опубликована в марте 2026 года издательством Harvard University Press. В этой работе автор исследует транснациональное формирование китайской идентичности, давая смелый ответ на два простых, но сложных вопроса: что считается Китаем и кто считается китайцем?
Почему это исследование появилось именно сегодня? Ответ достаточно прост. В эпоху "третьей волны" (Э. Тоффлер), когда Китай стал капиталистической сверхдержавой, предложив миру глобализацию 3.0 ("глобализация по-китайски"), а затем укрепил свои позиции и стал крупным конкурентом США, его лидеры обратили внимание на внутренние проблемы, сосредоточившись на подавлении диссидентства и укреплении сплоченности.
Результатом этого стала все более националистическая культурная программа, прославляющая китайскую идентичность, пронизанную мистикой Поднебесной и ностальгией по героическому сопротивлению XX века и окончанию "периода унижения". Однако китайский национализм, как и национализм повсюду, полон противоречий, и сама "идея Китая" находится под угрозой.
Как отмечается в аннотации книги, "в этом всеобъемлющем историческом исследовании Сюй Гоци исследует транснациональное конструирование китайской идентичности. "Идея Китая" описывает идентичность, постоянно находящуюся в процессе обновления. В результате диалога и противостояния с соседями, более отдалёнными внешними силами, а также с носителями китайского языка и писателями внутри страны, в Гонконге, на Тайване и в диаспоре, "идея Китая" неоднократно переосмысливалась на протяжении времени. Даже такие основополагающие культурные формы, как конфуцианство, были реимпортированы в Китай после того, как были переведены в Корее, Японии, Вьетнаме и других странах.
"Идея Китая" всегда была и остаётся непрерывным процессом, изобретаемым, искажаемым и переосмысливаемым для удовлетворения меняющихся потребностей правителей и лидеров прошлого и настоящего, бюрократов, промышленников и интеллектуалов, союзников и противников. Хроника Сюй Гоци столь же провокационна, сколь и строга, и его вывод едва ли может быть более суровым: Китай, по сути, состоит из общей истории. Принять это – значит начать преодолевать ожесточённое соперничество великих держав, которое сегодня угрожает международному миру и стабильности".
"The Idea of China" Сюй Гоци – это история об упущенных возможностях. Одной из них стало нежелание китайских лидеров после падения династии Цин прислушаться к идеям "Новой культуры" (общественное и идеологическое движение середины 1910-х – 1920-х годов, направленное на отказ от традиционного конфуцианства и модернизацию страны через западные ценности, науку и демократию) и "Движения 4 мая" (антиимпериалистическое и патриотическое выступление студентов и общественности в Китае, начавшееся 4 мая 1919 года и требовавшее покончить с "феодализмом" и предоставить больше политических свобод).
Успешное стремление КПК к национальному процветанию, возможно, временно защитило её от худших последствий этого отказа. Но в результате Китай оказался в тисках той же проблемы: политическая система, опирающаяся на традиции политической культуры прошлого, была перенесена из традиционной империи в национальное государство, сохранив насилие как средство принуждения разнородных подданных.
В целом это неудивительно, поскольку любое государство ради своего процветания готово защищать свое политическое устройство от сложных решений. Например, после образования КНР в 1949 году ультранасилие эпохи Мао уступило место более рациональному принятию решений и процветанию, сопутствовавшему "политике реформ и открытости" последних пятидесяти лет.
Сейчас же, когда рост и вера в будущее ослабевают, Чжуннаньхай предлагает внедрение для укрепления легитимности символических элементов традиционной культуры, которые, по сути, ничем не отличаются от стандартного сценария авторитарных систем соседей Китая по периметру его границ. Но при более мудром политическом руководстве "идея" Китая с богатейшим, разнообразным и многокультурным прошлым могла бы стать источником силы, а не неуверенности.
Эта идея "сложного Китая" (复杂中国), превосходящая узкие рамки КНР, где Китай невозможно оценивать по одномерным критериям. Китай должен одновременно сочетать в себе черты сверхдержавы и развивающейся страны. И будет сохраняться еще долго, поскольку основные постулаты концепции носят гибридный характер (Китай является второй экономикой мира, однако ВВП многих его провинций остается на уровне развивающихся стран).
Они также включают многослойные противоречия (сосуществование ультрасовременных мегаполисов, таких как Шэньчжэнь и Шанхай, и беднейших аграрных регионов), защищают от внешней критики (концепция используется как аргумент в спорах с Западом: "Китай слишком огромен и сложен, поэтому западные стандарты демократии и прав человека здесь неприменимы и могут вызвать хаос") и бросают управленческий вызов (государственные реформы сталкиваются с колоссальной инерцией и различиями интересов в разных частях страны).
Идея "сложного Китая" удобна властям, так как:
- снижает ожидания (объясняя населению, почему социальные проблемы – пенсии, медицина, экология – не решаются мгновенно);
- легитимирует жесткий контроль (оправдывая сильную центральную власть необходимостью удерживать стабильность в "сложной" системе); и, самое главное,
- формирует патриотический консенсус (призывая социум к терпению и сплоченности перед лицом внутренних и внешних трудностей).
С одной стороны, у Китая не должно быть серьёзного кризиса идентичности, так как страна может похвастаться древней цивилизацией и культурой, мгновенно узнаваемой во всем мире. Его интеллектуальное наследие – богатые традиции в боевых искусствах, медицине, философии и религии – широко почитается и копируется в мировой популярной культуре и высоком искусстве.
С другой стороны, как отмечает Сюй Гоци, повторяя, что существует только "один Китай", именуемый сегодня "Китайской Народной Республикой", китайские лидеры плохо понимают, что их современная страна, расположенная в священных и неизменных границах, "представляет собой многоголовое существо без определённой или надёжной идентичности. Если бы существовала чёткая или надёжная идентичность, сегодняшние лидеры не были бы так одержимы попытками её навязать".
Сюй Гоци пишет: "За почти 15 лет, прошедших с момента прихода Си Цзиньпина к власти в 2012 году, он пытался определить Китай, объединив в нем славные черты коммунизма – самопожертвование, долг, упорство – и некоторые элементы традиционной культуры, особенно сыновнюю почтительность и послушание.
Но, лишив обе эти идеологии их подрывных основ – например, акцента на социальной справедливости и права на неповиновение, – Си Цзиньпин не смог создать убедительное видение того, что представляет собой Китай. Остается неясным, содержит ли версия Китая, предложенная Си Цзиньпином, какие-либо ценности, помимо сохранения территорий старой империи Цин и удержания Коммунистической партии Китая у власти, или же проект КПК достаточно масштабен, чтобы вместить историческую гибридность страны".
По мнению Сюй Гоци, ответ партии – построение "карточного домика" на основе многогранной истории страны – может стать причиной её краха. Как известно, в Советском Союзе аналогичная попытка построить современное национальное государство на фундаменте империи провалилась после того, как его лидеры не смогли разрешить присущие такому проекту противоречия. Как следует из книги "The Idea of China", КПК может постичь подобная участь, если она не изменит свой курс.
Политические и экономические успехи последних четырех десятилетий, вероятно, предотвратят крах Китайской Народной Республики, подобный краху Советского Союза. Тем не менее, книга Сюй Гоци должна заставить скептически отнестись к предположению, что Китай, существующий сегодня, – это тот Китай, который будет существовать в будущем.
Вместо этого Сюй Гоци напоминает читателям о различных возможных путях развития Китая и последствиях отказа от них. В период своего наибольшего могущества "идея Китая" носила цивилизационный характер, помогая удерживать многоэтнические империи и обширные территории без применения крайнего насилия. Но когда Китай стал полагаться на силу, он стал хрупким и нестабильным.
За прошедшее столетие Китай преодолел свои материальные недостатки, превратившись в мировую экономическую и научную державу. Однако его национальная идентичность остается такой же проблематичной, какой она была в момент основания первого китайского национального государства. Это ставит перед миром тревожный вопрос: может ли страна, испытывающая такой дискомфорт в собственной шкуре, стать опорой стабильности, на которую многие надеются, или же она, скорее всего, станет источником глобальной нестабильности, проецируя свои тревоги и неврозы на остальной мир?
Пекин утверждает, что стремится к первому варианту, однако Запад, придерживаясь концепции пресловутой "китайской угрозы", всегда склонялся ко второму варианту, оставаясь в плену "ориентализма" Эдварда Саида (1978) или "ловушки Фукидида".
Определенная путаница в отношении китайской идентичности кроется в её истории как культурной, а не политической концепции. Так, например, китайское слово, обозначающее Китай, – Чжунго, или "срединное государство", – до XIX века почти никогда не использовалось для описания страны.
Вместо этого китайские чиновники и историки называли земли под властью китайских правителей именем правящей династии: например, Великой Мин или Великой Цин. Когда они говорили о своей древней цивилизации, они использовали другие термины: хуася (華夏) или чжунхуа (中华). Эти термины редко менялись на протяжении веков, но название территории варьировалось в зависимости от того, кто находился у власти, поскольку именно правящая династия контролировала земли и могла называть их как хотела.
Для европейцев эпохи Великих географических открытий, всё чаще соприкасавшихся с Китаем, это создавало проблемы, поскольку они не могли правильно именовать страну и ее население. Например, в XVI веке Галеот Перейра, португальский солдат-наёмник, проведший несколько лет в китайских провинциях Фуцзянь и Гуанси (после того как в период правления императора Цзяцзина был захвачен китайскими властями в ходе операции по борьбе с контрабандой), в отчёте, написанном им после побега из Китая и ставшем одним из самых ранних известных описаний жизни в Китае эпохи Мин, сделанных западным человеком, писал: "Мы обычно называем эту страну Китаем, а людей – чинами".
Перейра был удивлен, что слово "Китай", которое португальцы выучили в Южной и Юго-Восточной Азии, неизвестно в самом Китае, и ему стало любопытно, как китайцы называют свою страну и самих себя. Он получил ответ, что "вся страна называется Тамэнь" (Да Мин), а ее жители – Тамэньцзинь (Да Мин жэнь, 大明人, "люди Великой Мин").
Только в XIX веке, после поражений в Опиумных войнах, вынудивших правящую династию Цин относиться к другим странам как к равным, а не как к варварам или вассалам, чужеземцы смогли называть территорию Цин "Китаем", но сами чиновники империи отвергали этот термин. В их глазах не было такой страны; была только Великая Цин, и некоторые из их дипломатов настаивали на том, чтобы иностранцы называли их именно этим именем.
Впоследствии Лян Цичао, один из самых известных реформаторов начала ХХ века, считал такую путаницу в названии страны недостойной. Несмотря на то, что у китайского народа была долгая и великая история, в своем эссе 1901 года он с прискорбием отмечал: "до сих пор у них нет названия для своей страны". Сам он отвергал название "Китай", потому что оно происходило от названия первой династии страны – Цинь, которое попало в европейские языки в XVI веке благодаря заимствованию португальцами персидского термина, который, в свою очередь, произошел от санскритского слова, связанного с династией, объединившей Древний Китай в единую империю.
Использование этого названия означало использование того же названия для страны, которым одна правящая династия называла свои территории две тысячи лет назад. Это имело примерно столько же смысла, сколько использование династических названий Тан, Сун, Мин или Цин для описания страны, которую унаследовали их правители. В конце концов Лян Цичао решил, что "Китай" вполне подходит для названия его страны за ее пределами.
Этот же вопрос остается открытым для китайских интеллектуалов и спустя столетие. Поэтому современное название страны "Китайская Народная Республика" – это не более чем коммунистическая номенклатура середины XX века, подчеркивающая, что Китай является коммунистическим государством.
Следует отметить, что китайские власти для того, чтобы представить Китай как многокультурное государство, где национальные меньшинства и их культуры – это "зёрна граната" (метафора, в основе которой лежит известное высказывание председателя КНР Си Цзиньпина о том, что все этнические группы Китая должны "держаться вместе, как зёрна граната, плотно прижатые друг к другу"), и где "сообщество китайской нации – это сообщество единой судьбы", обращаются в Организацию Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО) с просьбой признать определенные культурные практики "нематериальным культурным наследием" Китая.
Чаще всего в этот список включаются практики национальных меньшинств, такие как монгольское горловое пение, тибетская опера или уйгурские музыкально-театральные сюиты мукам и т. д. Эти культурные практики распространены в основном в приграничных районах, которые не входили в состав Китая на протяжении большей части его истории (Внутренняя Монголия, Тибет, Синьцзян) или же редко контролировались со стороны тех или иных китайских династий, что было исключением, а не правилом.
Более типичными были границы предпоследней династии Китая, Мин (1368–1644), которые охватывали земли примерно от современного Пекина на севере до Гонконга на юге и от восточного побережья до Сычуаньской котловины на западе. На старых картах Китая западные люди называли эту территорию "собственно Китаем", потому что именно здесь проживало почти всё китайское население, происходили битвы, зарождались басни и мифы и формировалась история страны. На её долю приходится более 60 процентов современной территории Китая.
При династии Цин границы Китая значительно расширились. Династией правили маньчжуры, которые в XVII веке свергли династию Мин, а затем, объединив свои знания приграничных районов, экономическую мощь центральной части страны и новые технологии современного огнестрельного оружия, создали мощную военную машину. Цинский Китай почти вдвое увеличил территорию, контролируемую Мин, захватив Монголию, Тибет и огромную территорию Внутренней Азии, которую в 1760-х годах назвали Синьцзяном / 新疆, или "новой границей".
В конце концов после падения Цин в 1912 году маньчжурские районы вблизи Корейского полуострова вместе с остальной частью империи вошли в состав Китайской Республики, оказавшись под контролем этнических ханьцев. В 1949 году армии республики во главе с Чан Кайши проиграли гражданскую войну и бежали на Тайвань. КПК унаследовала границы республики, за исключением Внешней Монголии – единственного региона с преимущественно местным населением, ставшего независимым государством. Монголии удалось вырваться из-под влияния старой империи.
Еще до прихода к власти лидеры Коммунистической партии Китая заявляли, что земли, захваченные династией Цин, должны сами выбирать свой путь, и независимость их устраивала. Например, Мао Цзэдун, вдохновившись двумя движениями – "Новой культурой" и "4 мая", выступал за независимость не только для монголов и других меньшинств, но даже для своей родной провинции Хунань. Это было воплощением основополагающего интеллектуального пробуждения, отстаивавшего рационализм, освобождение и самоопределение, из которого в 1921 году возникла КПК.
Чэнь Дусю, один из главных основателей партии и видный деятель обоих движений, понимал, что демократия так же важна для проекта модернизации Китая, как и технологический прогресс.
Если эти идеи были частично приняты националистами (правившими с 1912 по 1949 год), то со стороны КПК они были отвергнуты. Придя к власти, она приняла границы республики, предоставив приграничным регионам лишь символическую автономию и признание их культурного наследия: формальным главой региона мог быть назначен представитель меньшинства, а секретарем Коммунистической партии, обладавшим реальной властью, обычно становился ханьский китаец.
Неупорядоченность централизованного контроля над периферией Китая так и не была полностью урегулирована; при КПК она просто приобрела новую форму. Эти застарелые раны в национальной психике, как отмечает Иэн Джонсон (Ian Johnson), американский писатель, журналист и синолог, известный своими исследованиями гражданского общества и религии в Китае, "помогают понять контекст движений за независимость на Тайване и автономию в Гонконге, а также их подавление правительством, которое практически отказалось от своих просвещенческих корней".
Языковая и географическая нестабильность также способствует политической нестабильности. Один из способов решения проблемы национальной идентичности – Конституция КНР. Но, как отмечает Сюй Гоци, Китай принял множество документов, которые по форме являлись конституциями, но по сути представляли собой "нормативные акты, временные документы, свод руководящих принципов или просто пустые обещания, которые правители корректировали и переписывали, чтобы лучше служить режиму".
В данном отношении принятие 12 марта 2026 года на 4-й сессии Всекитайского собрания народных представителей 14-го созыва "Закона о содействии национальному единству и прогрессу" следует воспринимать не только как правовую основу, но и как очередной шаг в направлении формирования единой "китайской нации", где формула "55 + 1 = 1" означает, что 55 неханьских этносов плюс ханьцы составляют одну единую и неделимую Китайскую Народную Республику при сохранении своих самобытных национальных особенностей, языка и традиций.
Нестабильные политические структуры порождают политическое насилие. История Китая ХХ – начала ХХI века, как и история других восточных сообществ в этот период, полна трагических страниц. "Поскольку политическая культура еще не стабилизировалась в виде системы устойчивых институтов, – пишет Сюй Гоци, – лидеры от Чан Кайши до Си Цзиньпина опирались на военное вмешательство для решения политических проблем и подавления инакомыслия".
Так, например, профессор китайской истории Гонконгского университета в подтверждение своего тезиса приводит события последних ста лет. Чан Кайши ради объединения страны до и после завершения Войны сопротивления китайского народа японской агрессии 1937–1945 годов под давлением своих противников, особенно коммунистов, разворачивал масштабные военные операции.
В свою очередь, коммунисты после четырехлетней гражданской войны, приведшей их к власти в 1949 году, по некоторым оценкам, виноваты в гибели от двух до трех миллионов человек – представителей земельной аристократии (латифундистов), а также ещё нескольких миллионов в результате других политических кампаний в 1950-е, 1960-е и 1970-е годы. Преемник Мао, Дэн Сяопин, использовал военную силу для подавления студенческих протестов в 1989 году и руководил жестокими кампаниями по борьбе с преступностью, в результате которых погибли десятки тысяч социальных изгоев.
Масштабные чистки Си Цзиньпина в условиях провозглашения концепции социализма с китайской спецификой в новую эпоху, продолжение кампании "ловли и мух, и тигров", жестокое подавление гражданского общества, особенно в регионах проживания национальных меньшинств, а также чистки в армии убеждают Сюй Гоци в нестабильности политических структур в Китае.
По мнению Сюй Гоци, китайское правительство пытается завуалировать почти все аспекты истории, переписывая факты, чтобы создать впечатление, будто КПК благосклонно правила Китаем с 1949 года, а его ханьцы и представители этнических меньшинств жили в полной гармонии. Основная идея заключается в том, что все люди, когда-либо жившие в пределах нынешних границ КНР, являются и всегда были "китайцами".
Это относится и к чужеземным завоевателям и военачальникам, включая Чингисхана (чей мавзолей находится в нынешнем регионе Внутренней Монголии), Мухали (чей мавзолей находится в провинции Шэньси на границе с Внутренней Монголией) и др. Превознося каждого из них как "великого человека китайского народа", правительство КНР пытается донести мысль о том, что "глубокие корни китайской нации как сообщества давно укоренились в непреходящей симбиотической памяти этой земли".
Таким образом, книга "The Idea of China" еще раз показывает, насколько актуально современное прочтение Китая со стороны самих китайских граждан, обращающих внимание на те моменты истории своей страны, которые незаметны со стороны или воспринимаются через призму присущего Западу "ориентализма", стремящегося создать общий портрет Поднебесной.
Из книги Сюй Гоци видно, что автор явно разочарован тем, каким стал Китай. Выросший в сельской местности провинции Аньхой в эпоху "культурной революции" и достигший совершеннолетия в начале эпохи "политики реформ и открытости", когда Китай открылся миру, получивший высшее образование в Нанкайском университете, позже уехавший в США и защитивший там докторскую степень (Ph.D.) по истории в Гарвардском университете, затем преподававший в США, а последние почти 20 лет живущий и читающий лекции в Гонконге (где действуют обязательства КНР по обеспечению значительной автономии этого специального административного района в течение переходного периода), он сокрушается о том, как сама идея Китая дискредитирована во многих частях мира.
Этот упадок он объясняет вековым стремлением элит к национальному богатству и процветанию, а не к инклюзивной политической системе. КПК в своей двойной приверженности экономическому росту и подавлению инакомыслия является воплощением этих приоритетов. Тем не менее, глава книги о мыслителе и дипломате Чжан Пэнчуне (1892–1957), направленном Чан Кайши в США в 1945 году и сыгравшем там ключевую роль в разработке Всеобщей декларации прав человека (1948), служит доказательством того, что китайская культура не только совместима с более открытой политической системой, но и содержит в себе зачатки такой системы.
Автор: Еркин Байдаров, ведущий научный сотрудник Центра изучения Китая и Азиатско-Тихоокеанского региона Института востоковедения им. Р. Б. Сулейменова Комитета науки МНВО РК, приглашенный профессор Lanzhou University, China.